Психология социального отчуждения (лекция 6 окончание)

Дезинтеграция
«Изгои трои: попов сын, грамоте не умеет; холоп, из холопства выкупится; ку-пец одолжает» – из Церковного устава новгородского князя Всеволода (1125–1136 гг.)
С течением времени (например, в Русской Правде) словом «изгой» стали обо-значать особый класс людей, выбитый из своей среды и нуждающийся в покрови-тельстве со стороны государства и защите церкви. А ближе к ХХ веку оно устойчи-во закрепилось за когортами людей, которые предпочитают жить по своим традици-ям, не вписываясь в социальное пространство, очерченное культурой и цивилизаци-ей, по тем или иным причинам. И, наконец, к ХХI веку в обиход вошел термин «маргиналы», то есть люди на обочине, вынужденные создавать и придерживаться социальных ориентаций, пригодных для таких же, как они (схожей судьбы).
Впервые понятие маргинальности ввел американский социолог Р.Парк в от-ношении мулатов. Он обратил внимание, что они в Америке не могут идентифици-роваться ни с белыми, ни с неграми. В связи с эти у них обнаруживается ряд харак-терных черт: беспокойство, агрессивность, честолюбие, стесненность, эгоцентризм и т.п. Затем истолкование этого термина стало расширяться и распространяться на все случаи неопределенной идентификации. А. Маслоу связал представления о мар-гинальности с кризисами развития, когда человек на какое-то время теряет ощуще-ние принадлежности. В своей работе «Deficiency motivation and growth motivation» он перечислил такие признаки, свидетельствующие о кризисном состоянии, как: по-вышение perception of reality; переоценка себя, других, природы; повышение спон-танности; сопротивление to enculturation; склонность к мистике: стремление к демо-кратии и т.д. Естественно, любой термин следует применять соответственно той за-даче, которую мы намерены решать, поэтому со своей стороны намерены ограни-чить его понятийное пространство, В частности, относить к изгоям людей, которые, будучи выброшены из привычного уклада жизни или вытеснены из ценностного пространства культуры и цивилизации с детства, в порядке психологической защи-ты ищут общества людей схожей судьбы на обочине социального поля.
Почва – неуверенность в себе, слабость принципов, нечеткость самосознания.
Ситуация – демонстрация ненужности усвоенного опыта при существующем укладе.
Паттерн – устойчивый страх когнитивного диссонанса.
Драйв – стремление влиться в сообщество людей схожей судьбы.
Защита – экологическая ниша (в реальном сообществе или воображаемом).
Выброшенные на обочину
Самый банальный вариант – становление нового уклада жизни после смерти супруга, определявшего основные смыслы существования. Примитивные умом и инфантильные личностно люди, оставшись без многих ролей-функций, принадле-жащих им как бы на общих основаниях (за годы совместного сосуществования), вы-нуждены привыкать к общению с собой, что требует навыков отчуждения. Чаще всего какое-то время наблюдается регресс к детским манерам, интересам и способам мыслить. Человек как бы отступает на исходные позиции, с которых предстоит вы-страивать новые отношения с окружающими. Сейчас мистическое смешение реаль-ности с фантазией очень ощутимо. Капризы явно доминируют над рассудком. И ес-ли не удается «взять билетик на второй сеанс» (по образному выражению В. Шук-шина) и вернуться к прежним навыкам с другим человеком, приходится в качестве внутренних смыслов искать ценности тех, кто жил не как ты, а по иному. Входить в круг общения людей с другими традициями. Образно говоря, формировать слой ро-лей-функций заново. Естественно, какое-то время ощущение изгоя будет преследо-вать основательно.
Перевод в невостребованную группу населения (упраздненные, демобилизо-ванные, пенсионеры, освобожденные из заключения и т.п.) – многочисленное сооб-щество тех, кто оказался не нужен и вынужден приноравливаться к обществу с из-вестным усилием. «Мы вернулись с победой с великой войны / и узнали, что мы ни-кому не нужны», – писал в свое время Б. Слуцкий. Отмена институтов, на которых базировалось представление о социальных гарантиях, вызывает ощущение ролевой обнаженности, но, в отличие от предыдущего случая, где весь конфликт упирался в когнитивные навыки (привычки, взгляды, предпочтения) и, максимум, эмпатийную растерянность, у этих людей задета и аффилиативная основа. Утрата чувства при-надлежности на эмоциональном уровне вызывает сильное отчуждение, особенно ес-ли человек еще и попадает в число неприветствуемых. Как заметила В. Токарева, «раны солдат непопулярной в обществе войны болят иначе». Естественно, люди тя-нуться «к своим» и видят в их обществе возможность социальной защиты. В этом нет ничего особенного и такая тяга вполне конструктивна, если не ведет к отрыву от социальной среды в целом. На то и существуют ассоциации, объединения, движе-ния, чтобы люди имели возможность отождествлять себя с теми взглядами, ценно-стями и интересами, с которыми хочется. Напротив, оторваться от своих, чтобы в одиночку вернуться в отринувшее тебя общество, как правило, заканчиваются не-удачей. Упраздненный младший научный сотрудник ищет сообщества молодых, где его опыт имеет хоть какое-то значение (и быстро всем надоедает). Демобилизован-ный полковник женится на девице, которая годится ему в дочери, игнорируя не только разницу в возрасте, но и прочие различия, опускаясь до ее уровня воспитания и образования. Вспоминается случай, когда писатель Виктор Ерофеев (уже в солид-ных летах, но не имеющий еще опыта теледебатов) в ответ на настойчивые вопросы аудитории, почему он так много сквернословит в своих произведениях, и предложе-нии самому зачитать публично вслух отрывок из собственной книги, выделенный оппонентом, неожиданно ляпнул, что его юная жена другого языка не понимает. Освобожденный из заключения, как правило, более или менее долго пьянствует. Примеров множество. Маргинализация начинается, когда сообщество начинает про-тивопоставлять себя традициям, сложившимся в народе. Тогда возрастает риск кри-миногенной мотивации поведения (содружество ветеранов войны в Афганистане дало для такого предположения довольно веские основания). В реабилитационных центрах для освобожденных из мест лишения свободы при неумелом подходе не-редко устанавливаются нравы, отличающиеся корпоративной сплоченностью, заме-шенной на социальной враждебности. Всякая организация, считающая себя обижен-ной обществом и потому свободная от ответственности, изначально несет в себе фактор риска организованной преступности. Два других способа социального отчу-ждения – пьянство и бродяжничество реализуются людьми из числа невостребован-ных (вытолкнутых, «как колодник в степь»), чаще всего в индивидуальном порядке и зависят от прочих личностных установок.
Мигранты по стечению обстоятельств, даже если они уходят с насиженного места в поисках лучшей доли, на чужбине некоторое время чувствуют себя не в сво-ей тарелке. Тем более, когда они беженцы или вынужденные переселенцы. Это всем известно. Хотя есть нюансы, на которые следует обратить внимание. Люди, которые ищут своего в более развитой культуре (обычно из цивилизованных стран в прими-тивные миграции не наблюдается, разве что из России), не могут быть свободны от тревожности и враждебности, вызванных вполне нормальным страхом когнитивно-го диссонанса. З. Фрейд считал это одной из закономерностей социализации челове-ка, а К. Маркс называл попросту «ненавистью варвара к чужеземцу».
Правда, здесь возможны варианты. В ХIХ веке активно обсуждалась психоло-гическая особенность русской миграции – быстро приноравливаться к националь-ным особенностям того народа, жить в котором привела судьба. Как заметил В. Бе-линский, француз везде француз, англичанин везде англичанин, а русского через не-сколько лет жизни в Европе перестаешь отличать от коренного населения. У других народов иначе, они предпочитают держаться своей диаспоры, традиции которой мо-гут сильно отличаться от общепринятых. Тогда конфронтация переходит из зоны взаимодействия человека с обществом в зону взаимодействия среды с обществом, а ценностные конфликты выпадают на долю тех, кто хотел бы быть и с теми, и с дру-гими. Невольно вспоминается метафора, отражающая специфику адаптации в при-роде, когда теплокровные не зависят от климата, а холоднокровные следуют за ним, подгоняя температуру тела под состояние окружающей среды. Перенося его (мета-фору) на социальные отношения, можно считать, что народы, где культура личност-но ориентирована, адаптируются индивидуально; где личность не культивируется образом жизни – сохраняют идентичность в диаспоре, некоторые же могут вести се-бя как земноводные с двойной ориентацией.
Жители природосообразно ориентированных народностей в цивилизованном мире сталкиваются с проблемами интеграции, схожими с теми, которые есть у ми-грантов. Если в обществе нет каких-то вариантов жизни промежуточного характера, люди обязаны сделать выбор, отдавать ребенка с раннего детства в интернат и не влиять на формирование личности, или оставлять его при себе, но тогда оставить надежду на успешную адаптацию за пределами своего поселка. В частности, амери-канские индейцы, предпочитающие жить в резервации, ставят условие тем, кто воз-вращается после учебы, забыть, чему учили в большом мире, или уходить и не воз-вращаться, а жить со своими учителями. В современном мире идет медленный и бо-лезненный процесс интеграции культур. В нашей стране он также не лишен многих проблем. Останавливаться на них у нас нет возможности, так как это увело бы из-ложение в сторону, но напомнить о них следует.
Именно на стыке культур возникают проблемы социальной адаптации, кото-рые переливаются в личностное пространство, формируя большое количество лю-дей с ненадежной интеграцией. Технологические, социальные и культурные сдвиги последних десятилетий придали проблеме маргинальности качественно новые очер-тания. Урбанизация, массовые миграции, интенсивное взаимодействие между носи-телями разнородных этнокультурных и религиозных традиций, размывание вековых культурных барьеров – все это привело к тому, что маргинальный статус стал в со-временном мире не столько исключением, сколько нормой существования миллио-нов людей. На переломе 70-80-х гг. выявилось, стало невозможно выражать и от-стаивать привычные формы социального управления (государственные институты, политические партии, церковные иерархии и т.п.), используя интересы этих огром-ным людских масс и вставших на их сторону интеллигентов. В мире начался бур-ный рост и процесс становления так называеых неформальных общественных дви-жений – просветительских, правозащитных, культурных, религиозных и др. , смысл которых во многом связан к подключением к современной общественной жизни именно маргинализированных групп населения. С этим приходится считаться как одной из самых заметных особенностей того, что принято называть глобализацией.
И, наконец, к числу маргиналов с проблемами интеграции в общество можно смело отнести тех, кто затрудняется при переходе из подростково-молодежной суб-культуры с присущими ей социальными ориентациями к жизненному укладу совре-менного человека, где нужно полагаться на себя, иметь убеждения и принимать от-ветственность не только за действия, но и за слова. Для обычных людей этот шаг да-ется без особых затруднений и делается сам собой, но кое-кто из числа аутсайдеров, засидевшихся на промежуточной стадии личностного развития, продолжает цеп-ляться за иллюзии самоутверждения. Новое поколение бесцеремонно отбрасывает их в направлении общества.
Так выглядят проблемы дезинтеграции при давлении обстоятельств на более или менее сформированную личность, где отчуждение воспринимается и перераба-тывается более или менее конструктивно. Во всяком случае, выбирая неконструк-тивную позицию, человек может отдавать себе отчет в своих действиях и намерени-ях. Остается рассмотреть варианты, когда оттеснение от ценностей системы и семьи начинается в возрасте, когда они воспринимаются как единственно возможный спо-соб существования (единственно доступный).
Оттесненные на обочину с детства
«Лишние дети» – извечная тема русской художественной и публицистической литературы, особенно привлекавшая внимание общества во второй половине ХIХ века. Судьба «детей подземелья» затронула сердца всей читающей публики. И мы в этом смысле не отличаемся от других народов. Оливера Твиста знают все. А позднее песня из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» о бразильских беспризорниках стала гимном обездоленных несовершеннолетних во всем мире. В нашем советском отечестве сиротам и оставшимся без попечения родителей тоже жилось не сладко, государство взяло на себя заботу об их воспитании и всем давало крышу над голо-вой и кусок хлеба. Обращение, правда, было разным и во многом зависело от психо-логического климата в педагогическом коллективе, но в целом оставалось приемле-мым. Пока коллективистическая идеология главенствовала в обществе, запущенны-ми социально оставались дети, у которых номинально были родители, но надлежа-щего воспитания не было из-за легкомысленного отношения последних к своим обя-занностям. Когда таких семей было много, двор становился социальной средой, из которой выходили люди с психологией, враждебной обществу. Таковых было нема-ло, и государство не доверяло семье как институту воспитания, возлагая эти обязан-ности на школу. Школа не доверяла родителям и привычно обвиняла их во всем, ко-гда дети выходили из подчинения и послушания, не торопясь наладить хоть какое-то сотрудничество. Так что «уличное племя» оставалось как бы в пространстве меж-ду семьей и школой. Постепенно становилось ясно, что надежда на школу, когда идеология повернула в сторону от коллективизма, призрачна. Сама по себе школа воспитывать не может, это просто не в ее силах. Нужно было менять стратегию.
И наше государство поступило в полном соответствии с коммунистической психологией в ее авторитарном исполнении. Когда государство почувствовало, что не справляется с принятыми обязательствами, оно попросту сбросило на семью груз собственной ответственности, объявив, что «школа воспитывать не обязана» и вы-черкнув расходы на воспитание из своего бюджета. Как при этом будет выкручи-ваться семья, привыкшая за семьдесят лет к тому, что к воспитанию ее и близко не подпускали, начальство не волновало. И пока шел медленный процесс становления семьи как основного института воспитания, детей с трудной судьбой (у родителей которых материнство и отцовство атрофировались как свойство личности) подобра-ло Министерство социальной защиты. Благо, там недоставало учреждений и людей, которыми нужно руководить (пенсионный фонд отошел от министерства социаль-ного обеспечения, как оно прежде называлось). Для безнадзорных детей построили приюты, где детям давали кров, но не школу (как в интернатах советской поры). Ес-тественно, без дела воспитывать детей очень трудно. У кого-то из воспитательских коллективов это получалось, у кого-то не очень, но поскольку вскоре министерство социальной защиты получило много новых ресурсов (став Министерством труда и социального развития, а затем присоединив и функции здравоохранения), детский вопрос отошел на глубокую периферию интересов администрации.
Дети, в судьбе которых никто не заинтересован, неотъемлемая часть нашего общества, которой психология изгоя прививается с очень раннего возраста. Как это происходит, мы уже говорили в четвертой лекции, здесь же остается лишь расста-вить некоторые акценты.
Когда ребенку, основная социальная потребность которого состоит в отожде-ствлении себя с обществом, семьей и государством, для самоутверждения остается одна среда, он невольно дичает сердцем и умом. И в зависимости от того, какую роль играет социальная стихия в жизни народа, запущенность предстает в том или ином обличье. Это особенно наглядно и выпукло предстает в уголовной субкультуре (среде в чистом виде), так что мы для начала на ней и заострим внимание.
В недавнем прошлом она, существуя в нашем отечестве при диктатуре трудо-вого народа, отличалась подчеркнутой корпоративной солидарностью и оппозицией ко всему обществу. «Блатные» одевались, говорили, вели себя иначе, чем обычные люди. Они безошибочно узнавали друг друга в толпе и чувствовали определенную солидарность. Те, кто имел несчастье отбывать наказание, не будучи блатным и ис-пытал на себе гнет «правильного закона», тоже узнавали их и относились к ним враждебно. «Мне сразу видно, когда в трамвай заходит кто-то из блатных и если что, готов вцепиться ему в рожу, так я их ненавижу», – говорил один из наших тре-неров, объясняя нам, послевоенным подросткам, как устроена жизнь на самом деле. «Уличные дети» с раннего возраста могли под их влиянием осваивать нравы, при-сущие уголовной субкультуре, и отрывались от коллектива под их покровительство безболезненно. Потребность в отождествлении, хотя и на свой манер, но удовлетво-рялась. Так формировалась психология изгоя, знавшего, что его ждут и понимают в другом месте – на «зоне». Государство пыталось перевоспитать уголовный мир с помощью коллективного труда в местах лишения свободы, но без особого успеха, а «на воле» никаких усилий в этом направлении не предпринимало. Если отбывшего наказания принимала семья (разрешала прописку по месту жительства), то и заботы по социальной реабилитации возлагались на нее. Если не принимала – человек от-правлялся жить туда, где была нужна рабочая сила (на стройки народного хозяйст-ва) или в отдаленные районы, нуждающиеся в пополнении населения. Чаще всего, возвращение в привычную среду не заставляло себя ждать. Перестройка сломала наладившееся было равновесие. Те, кто возвращался из «зоны» на «волю» растеря-лись. «Блатной мир» исчез из общественной жизни как субкультура. Молодежь из-менилась. Стихия рынка в форме примитивной барахолки впитала в себя запущен-ных в социальном отношении подростков и сделала их маргиналами. В известной мере – более совершенная форма средовой адаптации. «Синим», то есть татуиро-ванным по правилам уголовной субкультуры, никто не подражал. Демаркационная линия между ними и обществом, пролегавшая в социальном пространстве, смести-лась на территорию самой «зоны». Впервые осужденные к лишению свободы стали приходить в учреждения исполнения наказаний, не зная, что такое коллектив. И ес-ли администрации удавалось организовать коллективистические отношения, сам факт знакомства с доброжелательно настроенной системой как бы открывал новые горизонты. Вчерашние озлобленные дезорганизаторы оказывались зачастую просто наивными, а психологическая атмосфера так называемых «красных зон» общего ре-жима стала напоминать строительную воинскую часть (личный состав нестроевых подразделений формируется не столько из имеющих физические недостатки, сколь-ко из социально неблагополучных).
Такое же отчуждение в форме незнания наблюдается и в отношении семьи. Обычно запущенные в социальном отношении подростки имеют в этом смысле очень узкий кругозор. Они редко знают, чем занимаются их родители, а когда нужно оценить их человеческие качества, просто теряются. Если же поинтересоваться так называемой «большой семьей», той «общиной в миниатюре», где можно рассчиты-вать на помощь понемножку у разных людей, информация становится еще более расплывчатой. Когда удается наладить такого рода связи, вызвав у родственников хоть какой-то интерес к судьбе подростка, мы опять, как и в случае с коллективом, сталкиваемся с потрясающей инфантильностью. Также и общественные организа-ции, стиль работы которых настроены на семейственный лад, вынуждены формиро-вать навыки и привычки в этой манере общения начиная с самых элементарных. Ощущение того, что чужие люди могут заботливо относиться к детству как таково-му и любой несовершеннолетний может рассчитывать на их поддержку только по этому основанию, очень непривычно, но когда ему начинают доверять, воспитание удается сдвинуть с мертвой точки.
Тотальное равнодушие, когда не только семья и система, но и среда не прини-мает у ребенка стремления к отождествлению, лишает возможности уйти в экологи-ческую нишу и приводит к общей примитивизации (одичанию) механизмов соци-альной адаптации. Запущенные в воспитательном отношении дети не столько отвер-гают значение слов, из которых должны формироваться внутренние смыслы пове-дения, сколько не дорастают до их понимания. Тем самым, перед обществом во весь рост встает психосемантическая проблема взаимодействия с теми, кого привыкли считать изгоями. Поиски общего языка – первое условие всякого конструктивного взаимодействия – наше слабое место в работе с маргиналами.
Естественно, такие мрачные перспективы не фатальны. Многие из социально запущенных детей в дальнейшей жизни своим умом и опытом компенсируют из-держки воспитания, но выхолощенный эмоционально смысл нравственных понятий и очерчивающих их категорий восполнить новыми чувствами, как правило, не уда-ется. «Комплекс изгоя», погруженный в личность более или менее глубоко, в той или иной мере продолжает влиять на мотивы поведения. Ощущение того, что другие живут как-то иначе, не отпускает человека и вызывает некую ноту протеста, которая присутствует в разных формах социально неприветствуемого поведения. К тому же, рано приобретенный навык взаимодействия с ролями-статусами в реальной практи-ке выживания, когда сверстники занимаются исключительно ролями-функциями в игре, привычка помыкать и быть помыкаемым, жизненный опыт в котором мягкость это слабость, доброта – глупость, а сострадание и сопереживание – камуфляж для элементарной корысти, позволяет человеку считать себя выше толпы, которая все-рьез верит таким глупостям как гуманизм, а, тем более, альтруизм.
Редко кто из числа социально запущенных с детства минует в своем онтогене-зе стадию более или менее систематического пьянства. В нем человек как бы уходит внутрь себя, в ту субкультуру, которая, будучи выпущена на волю, реализует себя «правильными понятиями», где бы и когда не возникала социальная стихия из лю-дей с комплексом изгоя. Недаром, в нетрезвом виде такого склада люди бывают, как правило, большими эгоистами; они просто перестают считаться с окружающими и ведут себя бесцеремонно (насколько это позволяет преимущество в силе). Видя, что вокруг никто помыкать не собирается, в молодости они воспринимают это как сиг-нал занять пустующую позицию, а по мере адаптации к обычным социальным тра-дициям, будучи не раз поставлены на место законом об административных правона-рушениях, а то и уголовным, в трезвом виде скрывают свои хулиганские намерения, а в пьяном осторожность может отказать. Однако, алкоголь в их судьбе играет не только отрицательную роль. Он создает как бы буферную зону между обществом и невоспитанным человеком. Некую условную ситуацию, возможность маневра, пока новое и непривычное не закрепилось, вероятность отступления. Многие так и оста-ются на этой стадии, не в силах сделать следующий шаг, оторваться от алкоголя и принять общественную этическую норму как свою. Из таких людей формируется своеобразная прослойка «пьющих с досады» на то, что им приходится жить с людь-ми, которые их не понимают. Постепенно раздражение близких нарастает, надежды на конструктивный диалог блекнут, и пьяницу вытесняют на обочину, где он влива-ется в пестрое по своему составу сообщество маргиналов. Без алкоголя изгои редко становятся бомжами по внутреннему побуждению. Дистанция между их мироощу-щением и общепринятым – надежная защита от фрустраций разного рода. Чужой внутри человек очень адаптивен к любой социальной среде. Он может подыграть любым взглядам, вкусам и предпочтениям, пока это ему по тем или иным соображе-ниям выгодно. Другое дело, что ощущение помыкаемого культурой не очень нра-вится. Изображать хорошего довольно противно и сильно утомляет. Среди бомжей все знакомо, привычно и вполне устраивает, но нет комфорта. Так что в обычном состоянии те, кто чувствует себя изгоем, уходят в бомжи на время.
Правонарушения среди тех, у кого уголовная субкультура «ушла вглубь лич-ностного пространства», если не обычное, то все же достаточно обыденное дело. Когда позволяют обстоятельства и есть возможность уклониться от наказания, пола-гаться на чувство ответственности у таких людей не стоит. Простейший пример из-вестен нашему обществу достаточно много времени; на маневрах армия (как заме-тили наши писатели ХIХ века) ведет себя плохо в отношении местного населения, а по дороге на фронт оставляет за собой загаженные и полуразрушенные вокзалы. Почему солдаты ведут себя как оккупанты на собственной территории, спрашивали общественное мнение интеллигентные люди, вступающие вольноопределяющимися в войска (что было модно в те времена). Они не видели ответа, но если вспомнить, что в рекруты община направляла тех, кто был изгоем по месту жительства, ответ напрашивается сам собой. Преступления по мотиву «подвернулся под руку» встре-чаются достаточно часто и в большинстве случаев совершаются теми, кто воспиты-вался в обстановке запущенности. Факт известный. Объяснение с позиций теории социальной адаптации вроде бы тоже звучит достаточно убедительно.
Таким образом, если присмотреться, как пьянствуют, бродяжничают и совер-шают преступления аутсайдеры, отщепенцы и изгои, мы видим серьезные отличия не только в мотивах, но и манерах поведения, предпочтениях и традициях. Картина социального отчуждения в маргинально ориентированном сообществе предстает до-вольно пестрой и в каждой конкретной судьбе, как правило, сплетается несколько нитей, расплести которые желательно раньше, чем приступать к реализации соци-альной поддержки, памятуя, что небдуманный гуманизм хуже незаслуженного нака-зания.
Рекомендуемая литература
Попова И. П. Маргинальность. Социологический анализ: Учебное пособие. М., 1996.
Рожанский М. Маргинальная Россия. // Дружба народов. 1998. № 2.

Отправил mark_matv в 17. январь 2008 - 0:44.